47  

Седоки слезли. Ларивон повел лошадь в поводу, следя, чтобы телега не задела осью за дерево.

Охотник быстро разыскал куст, у которого вчера стоял. Его шапка и вабик так и провалялись тут всю ночь.

Потом все трое внимательно осмотрели следы, начав с того места, где лось упал.

Бородач уверенно сказал:

— В брюхо садануло, в левый бок. Рана тяжелая: горлом кровь хлещет. Далеко зверю не уйти.

Охотник с интересом взглянул на следопыта.

— Почему вы знаете, что в левый бок и что кровь эта из горла, а не из раны?

— А то нет: вишь, по следу с левой руки текёт? А что посередь следу — это из горла.

«До чего просто! — подумал охотник. — Как это мне самому не пришло в голову?»

Бородач пошел впереди, за ним — охотник; Ларивон с лошадью сзади. Шли медленно, поминутно заглядывая вперед: даже тяжело раненный лось опасен и может напасть на преследователей.

Крови на следу было много: видно, лилась струей. Местами она лежала на земле черными запекшимися сгустками. Зверь, однако, шел и шел вперед.

Редколесье кончилось. Вышли к речке.

Тут Ларивон привязал лошадь к дереву: надо было сперва узнать, где зверь пал, — может, в чаще, куда и не продерешься с телегой.

Бородач в это время стал на колени у четко отпечатавшихся в глинистом берегу следов и зачем-то смерил их четвертью. Когда он после этого взглянул на охотника, охотнику не понравился его взгляд: в нем не было и следа прежней почтительности. Бородач глядел на него, прищурившись, подозрительно, почти насмешливо.

— Ну что еще? — сердито спросил охотник, чувствуя, что краснеет от этого взгляда, и злясь на себя за это.

Но бородач ничего ему не ответил и опять пошел вперед, на этот раз быстро и уверенно.

Они еще добрую версту петляли по лесу. Нашли березу, где раненый зверь терся раненым боком о ствол: белый ствол дерева аршина на два от земли был весь замызган темной кровью.

Потом — как-то совсем неожиданно — охотник узнал место, где они находились: они шли прямо к болоту, где всегда исчезал Одинец.

Сердце тревожно ёкнуло в груди: неужели опять ускользнул проклятый зверь?

Молча прошли еще немного — и вдруг бородач обернулся и сказал шепотом:

— Эвона, в чапыжнике залёг. Иди. А подниматься станет — бей проворней: уйдет!

Не показывая вида, что волнуется, охотник двинулся вперед с ружьем наготове.

Густой остров лиственного молодняка, на который показал бородач, был невелик. Деревца потеряли уже всю листву, — они не могли скрыть громадного тела зверя, если б он вскочил.

Охотник подвигался по кромке, беспокойно шара глазами впереди.

Он обошел уже почти весь островок, а лось всё еще не показывался.

Впереди — еще мысок низкорослой заросли.

«Тут!» — почувствовал охотник.

Подняв ружье, сделал скачок — и чуть не споткнулся о распростертое звериное тело.

Зверь не шелохнулся. Он лежал на правом боку, неестественно подогнув под себя голову, высоко подняв застывшую заднюю ногу.

Охотник опустил ружье.

— Готов! — крикнул он дрогнувшим голосом. — Смотрите!

Он замолчал: к горлу подкатил жесткий ком. Он не слышал, что говорили теперь уже громкими голосами крестьяне.

Бородач подошел к убитому лосю и, взявшись за рог, выпростал голову зверя из-под тяжелой туши.

— Гляди на свово Одинца! — сказал он охотнику и презрительно сплюнул.

Вместо широких рогов-лопат на голове лося торчали какие-то жалкие спички.

Охотник глядел и не понимал. Бородач обернулся к Ларивону.

— Я еще по следу приметил, что лосёк молодой: одинцов след — во! Одинец разве такому дастся?

И опять, обращаясь к охотнику, поддразнил:

— Хотелося лося, да не удалося!

Как сквозь туман, донеслись до охотника слова Ларивона:

— Толковал ему, каков из себя Одинец-то. Известно, городскому человеку ни к чему, — что старый бычина, что теленок.

Охотник растерянно пролепетал:

— Не может быть: я же Одинца стрелял! Бородач весело подмигнул Ларивону:

— Не зря молвится: лося бьют в осень, а дурака завсегда. Мало каши ел, парень!

Когда к полудню старый глухарь вернулся с жировки, Одинец ждал его уже под елью.

Через пять минут оба спокойно дремали, каждый на своем месте.

ЧАСТЬ II

…Опустил главу печально,

  47  
×
×