78  

Знай, белый сын, сказала она. Пока будет жив хоть один воин мавади, каждый год в первый день Месяца Гроз к подножию Спящего Великана будет приезжать всадник.

Знай, белый сын, – где бы ты ни был, тебя всегда ждёт любовь и забота под кровом чёрных шатров, у священного очага…

Когда тебе время от времени дарят необработанные изумруды, в жизни появляются определённые перспективы. Как-то сами собой находятся очень дорогие и очень хорошие клиники. И в них врачи, не только не любопытные, но и страдающие замечательными провалами в памяти. Можно вставить новые зубы. Все тридцать два. Можно не торопясь обсудить с хирургом эскизы и скроить из бесформенной котлеты вполне пристойную внешность. Много чего можно сделать хорошего.

С тех пор ты не единожды гостил у мавади. В первый раз перестал быть правительственный чиновник, вздумавший пустить налево гуманитарные медикаменты, предназначенные кочевникам. Чиновного воришку нашли без каких-либо признаков насильственной смерти в личном кабинете, куда совершенно точно не входил никто посторонний. Во второй раз умерли двое полицеиских-атси, отобравшие корзину фиников у молодого мавади. Некто подстерёг их в переулке и буквально размазал стражей порядка по глухой глинобитной стене.

Стоит корзина фиников двух человеческих жизней?

Конечно, нет. А стоит дальше жить людям, способным из-за корзины фиников жестоко унижать человека?

Определённо не стоит…

На сей раз мавади не удалось вручить тебе никакого подарка. Для других я делаю дело за деньги, сказал ты Матери темени. А здесь я исполняю свой долг. Свой долг сына…

У тебя тогда уже была неплохая репутация в определенных, как говорится, кругах, кличка «Скунс», прилипшая крепче любого из десятков имён, и заказчики по всему миру. Если ты брал контракт, объект мог считать себя коммунистом. Но иногда ты говорил «нет», и твои отказ встречали с пониманием и уважением.

Вопрос о корзине фиников ты каждый раз решал сам. Наёмные убийцы твоего класса имеют право на некоторую придурь…


Стаськино лицо плыло сквозь все его воспоминания. Ясное, доверчивое, неуверенно улыбающееся… Оно то казалось ему совсем Кириным, то обретало черты сходства с его собственным – тогдашним.

Стоит человеку заниматься чем-то таким, о чём невозможно рассказать собственному ребёнку?.. «А у тебя кем папа работает?..»

Тётя Фира приоткрыла дверь в комнату:

– Алёша, я тут чайку заварила, вы будете? Между войлочными хозяйкиными шлёпанцами уже выглядывала любопытная мохнатая мордочка, а сзади наплывал запах оладьев. Получив с жильца плату за два месяца вперёд, тётя Фира почувствовала себя состоятельной женщиной и нажарила оладьев на пальмовом масле, да ещё по совету соседки Оленьки купила баночку импортного шоколадного крема. Может она, в конце-то концов, на закате дней своих позволить себе…

Снегирёв повернул голову и посмотрел на неё. Наверное, вид у него в самом деле был жалкий, потому что тётя Фира подошла и сочувственно погладила его по жёсткому ёжику:

– Вы как себя чувствуете, Алёша? Не захворали? Может, вам сюда поужинать принести?..

– Спасибо, тётя Фира, – сказал Скунс и спустил ноги с дивана. – Сейчас подойду…

Маразм крепчал!.

– Наташечка, будьте добры кофейку, – раздался по громкой связи голос Плещеева.

– Сейчас, Сергей Петрович.

Поспешно нажав несколько клавиш, Наташа выскочила из-за компьютера и схватила пластмассовую бутылку с фильтрованной водой (в «Эгиде» признавали исключительно отечественные фильтры «Роса» с лечебным минералом шунгитом). Заправила красовавшийся на столике «Бош», включила его и только тут спохватилась, что забыла произнести про себя ритуальную фразу. «Вот и весь твой филфак. Подай-принеси…»

Спустя несколько минут она уже входила в плещеевский кабинет, держа на подносе пузатую дымящуюся колбу, сахар, печенье и личную чашечку шефа. В обращении с подносом она ещё не достигла Аллиной виртуозности и всё боялась что-нибудь расплескать или уронить. Несколько раз она даже тренировалась дома, стараясь, чтобы не видела мама (не то начнутся ахи, вздохи, взгляд с молчаливым укором: лакейская должность…). Сегодня, кажется, у неё получалось.

Сергей Петрович ходил туда-сюда вдоль стола, разговаривая по телефону. В одной руке он держал трубку, другой, морщась, растирал лоб и глаза. Очки сиротливо лежали на столе дужками вверх. Наташе почудилось в этом нечто тревожное. Войдя к начальнику в кабинет, она поставила поднос на журнальный столик возле окна, где Плещеев обычно кофейничал с посетителями (в том числе некогда и с нею самой), и хотела закрыть дверь с той стороны. Однако события не стали ждать, пока она это сделает.

  78  
×
×