127  

Прямоугольник почернел, и на нем появился логотип «Кэнона», а затем — первая фотография. Это был снимок города с большой высоты, огни были как яркие булавочные точки. Кардинал различил вдали две башенки французской церкви. Последнее, что видела Кэтрин.

— Можешь пройтись по картинкам, — сказал Арсено. — Просто нажимай на кнопку «Следующая».

Кардинал нажал, и изображение слегка изменилось: тот же вид, но чуть ближе. Следующий снимок был сделан под другим углом. Справа, на коммуникационной башне почтовой службы, горели предупреждающие красные огни. После нескольких фотографий того же самого снова появилась французская церковь, и Кардинал понял, почему она хотела снимать именно в тот вечер. Оранжевая полная луна только-только начала вплывать в кадр за башенками храма.

— Славно, — негромко произнес Арсено.

На следующем снимке была видна только половинка луны. Затем она начала вплывать в пространство между башенками. Еще один момент: луна, точно тыква, зажата между двумя башенками. Но на следующей фотографии было нечто совершенно другое.

Снимок выглядел случайным, как если бы ее толкнули под локоть или она вздрогнула от неожиданности: чуть размытая стена, струйка света откуда-то сверху, а в правом углу кадра — чья-то рука. Мужская рука. Видны только плечо, рука, перчатка и боковая часть мужского пальто.

Кардинал нажал «Следующая» и услышал, как Арсено за его спиной с шумом втянул в себя воздух.

Оба воззрились на изображение, которое оказалось перед ними.

— Она его взяла, — тихо сказал Кардинал. — Взяла с поличным.

Рука мужчины была поднята в приветственном жесте. Над дверью, ведущей на крышу, пробивался свет, и на поверхность крыши падала резкая тень от его руки, поднятой, точно в знак предупреждения. Несмотря на тени, его отлично можно было узнать: эта широкая улыбка, это открытое лицо. Он напоминал крупного дружелюбного пса. Такого человека всякий захочет иметь своим другом или учителем — или даже врачом.

47

Таблетки лежали у нее на столе, милые маленькие штучки, синие, как успокаивающее индиго позднего вечера. Их было около тридцати: чуть меньше месячного запаса; доктор Белл любезно выписал их ей, когда она только начала к нему ходить. Настоящее спасение, когда сон тебя покидает. Когда над головой распростерлась ночь и твоя голова словно вся залита изнутри светом прожекторов, эти штучки разглаживают морщины на твоем лбу, точно теплое прикосновение матери.

Высокий стакан с водой стоял на столе рядом с ними, на стенках бусинками высыпали капельки конденсированной влаги. Мелани приподняла его и подложила под него одну из тетрадей, которые она вела на занятиях в Северном университете.

На то, чтобы сказать «до свидания», ушло больше времени, чем она ожидала. Сначала она планировала написать коротенькое прощальное послание и исчезнуть. Но она обнаружила, что не может так поступить со своей матерью. И с доктором Беллом, который так старался ей помочь.

Она разложила таблетки в ряд на своем столе: крошечные синие подушечки. Двадцать пять штук. Взяв линейку, она разбила их в группы по пять. Она не спеша занималась этим несколько минут, выстраивая таблетки звездообразными кучками. Потом принялась писать:


Не упрекай себя, ты ни в чем не виновата. Ты всегда была мне хорошей матерью, ты всегда давала мне все, что нужно. Любая другая на моем месте превратилась бы в счастливую женщину, хорошо приспособленную к жизни.


Она смела в ладонь пять таблеток и забросила их себе в рот. Два глотка воды — и они ушли вниз.


Я тебя очень люблю.


Приписав эти слова, она какое-то время просто смотрела — не на бумагу, а сквозь нее. Затем — еще пять таблеток. Теперь надо побыстрее, а то она просто уснет, и потом проснется, а ей будет хуже, чем когда-нибудь. Она не хотела просыпаться.


Доктор Белл, я не виню вас в том, что вы от меня отвернулись. Некоторые из тех вещей, которые я вам рассказала, были довольно отвратительными, и это так понятно, что они у вас вызвали тошноту.


Она закинула в рот еще пять таблеток и подняла стакан воды. Вспомнив, о чем она рассказала доктору Беллу в их последнюю встречу, она чуть не задохнулась. Таблетки она проглотила, но приступ неприятного кашля вынудил ее выпить почти всю воду, чтобы унять его. Глаза у нее щипало от слез. Но я не буду плакать, сказала она себе. С плачем покончено. Навсегда.

  127