402  

Целительница пришла к заключению, что епископ решил поддержать Сайма. Как же можно быть таким недальновидным? Увы, выходило именно так.

— Под руководством университетских преподавателей брат Сайм изучал древние, признанные Церковью медицинские труды. Мы обязаны склонить голову перед авторитетом Церкви и, следовательно, братом Саймом. Его суждения нельзя поверять мнением даже отважного, но не прошедшего обучение человека, какое бы тот ни вызывал восхищение. Предпочтение следует отдать точке зрения брата Сайма.

Керис так устала, у нее так болела голова, что монахиня почти обрадовалась окончанию разговора. Монах выиграл, она проиграла, ей хотелось одного — спать. Целительница встала. Анри извинился:

— Мне очень жаль огорчать вас, мать Керис…

Когда церковник понял, что настоятельница собирается уйти, даже не попрощавшись, его голос замер. Аббатиса еще услышала, как Филемон буркнул:

— Какая дерзость.

— Пусть идет, — тихо ответил епископ.

Врачевательница вышла, так и не обернувшись. Весь смысл произошедшего дошел до нее, когда она медленно переставляла ноги по кладбищу. Госпиталем будет руководить Сайм. Ей придется ему подчиняться. Никто не станет разделять больных. Никто не будет надевать льняные маски и мыть руки в уксусе. Слабые от кровопусканий и слабительных еще больше ослабеют. На раны примутся накладывать припарки из конского навоза, чтобы организм вырабатывал гной. О чистоте и свежем воздухе никто и не подумает.

Никого не видя, Керис прошла по аркаде, по лестнице, через дормиторий к своей комнате и бросилась ничком на кровать. Голова у нее раскалывалась. Потеряла Мерфина, потеряла госпиталь, потеряла все. Целительница понимала, что удар по голове может оказаться роковым. Может, она сейчас заснет и уже не проснется. Может, оно и к лучшему.

79

Мерфин засадил сад весной 1349 года. На следующий год почти все деревья принялись и пустили плотные листья. Два-три дерева боролись за жизнь, и только одно засохло. Мастер и не ожидал урожая, но, к его удивлению, в июле на одной груше завязалось около десятка темно-зеленых плодов, маленьких, твердокаменных, но к осени обещавших созреть.

Как-то в воскресенье после обеда зодчий показал их Лолле, отказывавшейся верить, что зеленые кругляши превратятся в ароматные сочные фрукты, которые она так любила. Девочка решила — или сделала вид, — что это очередная папина игра. Когда Мерфин спросил, откуда же, по ее мнению, берутся груши, дочь с упреком посмотрела на отца:

— С рынка, откуда же еще!

И Лолла в один прекрасный день созреет, подумал Фитцджеральд, хотя трудно представить себе, что это костлявое тельце примет округлые женские формы. Интересно, дождется ли он внуков. Ей пять, так что ждать не меньше десяти лет.

Архитектор погрузился в мысли и не сразу заметил Филиппу. Графиня шла к нему по саду, и Мостнику бросилась в глаза ее круглая, полная грудь. Обычно леди Ширинг не приходила днем. Что-нибудь случилось? На всякий случай строитель целомудренно поцеловал невестку в щеку. Филиппа казалась встревоженной, и мастер припомнил, что последние дни возлюбленная была сдержаннее и задумчивее обычного. Когда графиня присела к нему на траву, Мерфин спросил:

— Тебя что-то тревожит?

— Никогда не умела осторожно сообщать новости. Я беременна.

— Боже милостивый! — Он был настолько потрясен, что даже не старался взять себя в руки. — Как странно. Ведь ты говорила…

— Помню. Я была уверена, что слишком стара. Несколько лет месячные были нерегулярными, потом вообще прекратились, вот я и решила… Но утром меня вырвало, и грудь болит.

— Я заметил, что у тебя пополнела грудь, когда ты шла по саду. Но ты уверена?

— У меня было шесть беременностей — трое детей, три выкидыша. Мне это неплохо известно. Сомнений быть не может.

Зодчий улыбнулся:

— Что ж, значит, у нас будет ребенок.

Филиппа не улыбнулась в ответ.

— Чему ты радуешься! А последствия? Я жена графа Ширинга. Не спала с мужем с октября, уехала в феврале, а в июле выясняется, что я на втором или третьем месяце. И он, и все будут знать, что ребенок не его и что графиня Ширинг нарушила супружескую верность.

— Но он же не станет…

— Меня убивать? Тилли-то убил.

— О Господи. Да, убил. Но…

— А если убьет меня, может убить и ребенка.

Мостник хотел сказать, что это невозможно, что Ральф такого не сделает, но, увы, все обстояло ровно наоборот.

  402  
×
×