41  

Кэт прохватило легкой дрожью, когда она осознала, Что все это может означать, если вспомнить тот поцелуй на берегу.

 – Полагаю, в этом может быть смысл... если, конечно во всем этом вообще может быть хоть какой-то смысл, – пробормотала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к Одиссею. – Его изменения одновременно и физиологические, и эмоциональные, а значит, должен быть некий спусковой крючок, основанный и на том и на другом.

Одиссей внимательно слушал Катрину.

 – Ты – самая необычная из женщин, царевна.

Кэт открыла было рот, чтобы ляпнуть что-нибудь вроде: «Это потому, что я оракул или что-то там такое», но тут за их спинами раздался низкий голос Ахиллеса:

 – Чем я обязан удовольствию видеть тебя здесь, Одиссей?

Одиссей вежливо улыбнулся и встал, обменявшись с Ахиллесом приветствием, то есть сжав его руку повыше кисти.

 – А разве старый друг не может прийти без каких-то особых причин?

Волосы и туника Ахиллеса промокли насквозь, но он принес не только свою кирасу, но и пустой кубок, который Кэт уронила, сама того не помня. Под глазами великого воина залегли темные круги, которых, как могла бы поклясться Кэт, не было, когда они прервали самодеятельный сеанс психотерапии, – но в остальном этот человек выглядел совершенно нормально.

 – Так значит, тебя послал Агамемнон.

Улыбка Одиссея стала шире.

 – Разумеется.

Губы Ахиллеса искривились.

 – И тебе придется доложить ему, что я и в самом деле говорил серьезно, я не стану участвовать в завтрашнем сражении.

 – А твои мирмидоняне?

Ахиллес пожал широкими плечами.

 – Мои воины – соратники мне, а не рабы. Они будут делать, что пожелают.

 – Что означает: они останутся с тобой, – сказал Одиссей.

 – Видимо, да.

 – Ладно, тогда я пожелаю тебе доброй ночи и вернусь в свой шатер, – решил Одиссей, – После того, как сообщу нашему царю эту печальную весть.

 – Он твой царь, но не мой, – напомнил Ахиллес.

Одиссей повел плечом.

 – Как ты уже повторял много раз прежде. Спокойной ночи, друг мой.

Он склонил голову перед Катриной.

 – И тебе желаю спокойной ночи, царевна.

 – Доброй ночи, Одиссей, – улыбнулась Кэт.

Но перед тем, как Одиссей ушел, Ахиллес сказал еще:

 – Одиссей, я благодарю тебя за то, что царевна вернулась в мой шатер целой и невредимой.

Улыбка Одиссея стала грустной.

 – Старый друг, я не верю, что царевне действительно грозила какая-то опасность. Я просто немножко развлек ее разговором, пока мы ожидали твоего возвращения.

 – Спокойной ночи, друг мой, – бросил ему вслед Ахиллес.

И только после того, как Одиссей окончательно ушел, Ахиллес посмотрел на Катрину. Кэт встретила его взгляд, заставив себя не нервничать и не суетиться. Ей хотелось, чтобы Ахиллес что-нибудь сказал, но он просто смотрел на нее с совершенно непонятным выражением на лице.

Наконец Кэт решилась произнести самые нейтральные слова, какие только пришли ей на ум:

 – Ты выглядишь усталым.

Ахиллес едва заметно кивнул.

 – Ты тоже.

 – Ну да, наверное.

Ахиллес слегка откашлялся.

 – У тебя нет оснований доверять моему слову, но я клянусь, что ты не должна бояться лечь спать в моем шатре. Я не прикоснусь к тебе. Я не причиню тебе вреда. То что случилось на пляже, больше не...

 – Я тебе верю, – перебила его Кэт, внезапно осознав что ей совершенно не хочется услышать от него, что он считает случившееся на пляже ошибкой, которую он больше не повторит. – И я совсем тебя не боюсь.

На лице Ахиллеса отразилось откровенное недоверие.

 – Ладно, я не боюсь тебя такого, какой ты вот сейчас, – поправилась Кэт, – И я не боюсь, что ты ни с того ни с сего превратишься во что-то другое без... ну, скажем, особой провокации.

Ахиллес хмыкнул, не убежденный краткой речью Катрины, и жестом предложил ей войти в шатер.

 – Тогда тебе лучше лечь в постель. Вид у тебя утомленный.

Кэт поднялась со скамьи и миновала то небольшое расстояние, что отделяло ее от входа в шатер Ахиллеса. Когда она увидела, что он не собирается войти вместе с ней, она спросила:

 – А ты идешь?

 – Я подумал, что должен дать тебе время, чтобы... – Он умолк, пожав плечами.

 – И как долго мы будем делить твой шатер?

Он удивленно моргнул, услышав такой вопрос.

 – Я не знаю.

 – Наверное, больше, чем одну-две ночи, ведь так?

  41  
×
×