74  

— Сеньора Эми, — перебил ее Педрико, сверля ее единственным зрячим глазом. — Я жизнь свою отдал бы за капитана! Вы и понятия не имеете, что такое эта война. Ему мы обязаны всем — даже тем, что просто остались в живых.

— Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

Педрико снова перевел взгляд на лошадей.

— Наш храбрый, но необученный отряд был отрезан от главных сил. Мы заблудились и начали разбредаться кто куда. Мы были испуганы и не знали, куда податься. — Он покачал головой, но тут же снова улыбнулся. — И вот когда нас окружили французы и казалось уже, что дело наше совсем плохо, что мы пропали, — откуда-то с холмов спустился могучий воин-индеец с белым шрамом на лице. Это был наш капитан!.. — Помолчав, словно заново воскрешая в памяти эти мгновения, Педрико продолжил: — Он приказал нам выстроиться в ряд позади него и держался так уверенно и властно, что мы не колебались. Мы пробились сквозь неприятельские ряды и вышли на соединение с главной армией. И только когда он привел нас в безопасное место, я понял, что вижу перед собой Луиса Кинтано!

— А он сказал тебе, где был все эти годы?

— Нет, сеньора, и я не спрашивал. Капитан очень скрытный человек.

— Да, это так.

Эми терпеливо и вежливо слушала, пока Педрико разливался соловьем, восхваляя человека, в чьем благородстве и бесстрашии был уверен. Было более чем очевидно, что лояльность Педрико по отношению к Кинтано непоколебима, и Эми это открытие не доставило радости.

Итак, она обречена жить в своем личном аду: окружающие ее люди просто слепы и не замечают ее мук. Педрико, и Магделена, и даже старый Фернандо смотрят на Луиса Кинтано с восхищением. Они довольны его присутствием в Орилье и только и мечтают, как бы ему угодить.

А ей самой гордость не позволит рассказать кому бы то ни было о том, что произошло — и продолжает происходить — между нею и бессердечным офицером Мексиканской освободительной армии. Никому она не сможет открыть, что в собственном доме она не более чем пленница ненасытного сластолюбца.

Эми подняла беспокойные синие глаза к скоплению небольших кирпичных зданий, показавшемуся на горизонте. Она глубоко вздохнула, потерла щеки, чтобы выглядеть не такой бледной, и приготовилась к встрече с торговцами и старыми друзьями, которые никогда, никогда не должны были узнать правду.

Глава 22

Техасский городок Сандаун, подобно ряду других городков на этой территории, ранее принадлежавшей Мексике[16], сохранял многие приметы испанского колониального стиля и застраивался вокруг «главной площади», которая, по сути, имела вид пыльного четырехугольника с немногими скамейками без спинок и несколькими тощими хлопковыми деревьями, посаженными четверть века назад и дающими скудную тень.

С южной стороны площади в безоблачное синее техасское небо возносились высокие белые остроконечные шпили собора Пресвятой Девы Марии. По соседству с католической миссией располагалась городская тюрьма, которая сейчас, когда день только начинался, была свободна от постояльцев, — впрочем, к ночи ситуация могла измениться.

На западной стороне площади целый квартал занимало плоское приземистое строение. Большие квадратные пилястры поддерживали наклонную крышу крыльца, и вывеска, прикрепленная к одной из высоких балок, гласила, что это заведение Мака.

Пещероподобный холл этого заведения являл собой одновременно галантерейный магазин, аптеку, бакалейную лавку, шорную мастерскую, мебельный склад и почтовую контору. Сам же Мак, ирландец с большими кулаками и объемистым животом, всегда носил широкий и длинный фартук с завязками на спине, а поверх него — низко сидящий ремень с парой заряженных «кольтов» сорок четвертого калибра. Улыбался он чаще, чем хмурился, и в его синих глазах то и дело вспыхивали веселые искорки. Он не боялся никого в мире, но его миниатюрная жена-мексиканка Лена и четверо малолетних сыновей — темноволосых черноглазых сорванцов — с легкостью брали верх над добродушным коренастым ирландцем.

Скопление шумных таверн, которые здесь назывались кантонами, салунов с матерчатыми навесами над дверьми и открытых круглые сутки игорных притонов заставляло благородных сандаунских дам держаться подальше от северной стороны площади. Находились, однако, и такие женщины, которые не избегали этого оживленного пятачка: они здесь зарабатывали средства к существованию.

В комнатах над особенно развеселыми салунами размещались бордели, где, если верить слухам, джентльмен мог «позволить себе самое безнравственное и разнузданное поведение, пока у него есть чем платить». Женщины, которые обеспечивали клиентам удовольствие, были соблазнительны, более чем легко одеты и готовы помочь мальчикам весело провести время.


  74  
×
×