Туман. Много ледяных осколков. Снежные заряды. Эти заряды здесь самое примечательно-прекрасно-отвратительное. Особенно при встречном ветре в восемь баллов. Мощная лавина снежинок вылетает из тьмы в свет прожекторов и завихряется вокруг судна неистовым сверкающим смерчем — неописуемо красиво и опасно, потому что ровным счетом ничего впереди не видно. Снег еще залепляет стекла рубки, и ветер его прессует, а если выйдешь на крыло, то, кроме собственных слез, ничего не увидишь.
Заряд промчится, откроются аспидно-черные провалы между валов и алмазно сверкающие пенные гребни, отражающие лучи прожекторов в самые немыслимые стороны. И среди всего этого великолепного безобразия мелькают маленькие птички. Как они научились жить в ледяном аду, как научились не разбиваться о стекла прожекторов, как преодолевают в себе вековое стремление к свету из тьмы?
И опять с ревом и свистом налетает заряд, в стекла втыкаются снопы закрученных вихрем снежинок.
Днем вошли в плавающий лед. Вообще-то ни черта не понять: или это обломки припайных ледяных полей, или осколки айсбергов, или, что вернее всего, смесь. Попадаются крупные правильной формы кубы и призмы — таких в Арктике не видел.
Убрали стабилизаторы. Без них на крупной зыби теплоход раскачивается без всякой элегантности.
Голубые дремлющие айсберги причудливых, абстракционистских очертаний. Кажется, внутри айсбергов есть мощные источники света, порождающие ореол-сияние. И фотографировать и рисовать айсберги дело бессмысленное. Во-первых, уменьшение масштаба убивает величие. Во-вторых, рисовать надо флюоресцирующими красками. Для уравновешивания абстракционизма Бог создает и такие айсберги, которые похожи на обыкновенных лебедей. Без солнца, при серых небесах средней величины айсберги просто некрасивы. А большие продолжают давить величием при любой погоде. Да, масса тоже кое-что значит в этом мире.
Юра, глядя на айсберги в бинокль, время от времени бормочет: «Хорошенькие шляпки, так сказять, носила здесь буржуазия…» Обо всей Антарктиде говорит: «Н-да, так сказять, гиблое место — сюда только холостых посылать…»
Зубы продолжают отравлять жизнь. Полощу по двадцать раз в день заваром эвкалиптовых листьев. Но главная надежда — на море. Оно умеет исцелять от множества болезней.
Примеры. Болел язвой желудка. На берегу лечили модным в начале пятидесятых годов способом — подсадками печени обезьяны. На животе под местным наркозом вам делают разрезик и засовывают туда кусочек мартышкиной печенки. Организм, обнаружив в себе чужеродную ткань, бунтует, встряхивается, и язва излечивается. У меня не излечилась, хотя за курс лечения я начал походить на мартышку. Это сходство осталось навсегда, но язву мне вылечили море и Арктика в пятьдесят третьем, когда я несколько месяцев питался сгущенным молоком, сваренным прямо в банке в кипятке, и пил воду, настолько вонючую и мутную, что опусти в нее водолаза — и он ничего, кроме своего носа, не увидел бы. Боже, какие страшные изжоги мучили в начале рейса! Как я корчился и думал о смерти даже с надеждой на избавление от мук. И вдруг где-то на траверзе Тикси поймал себя на том, что изжога пропала! И навсегда!
Или взять остеохондроз. Боли адские. Еду на такси в порт, чтобы отчаливать на «Пионере Выборга» в Англию. При каждом вздрагивании рессор непроизвольно охаю. Куда же ты, милый, думаю, прешься? Что на мостике делать будешь в качку?.. Холодный пот.
Дома согнуться не мог. Пишущую машинку ставил на табурет, поставленный в свою очередь на журнальный столик. И вот приезжаю на пароход, заваливаюсь немедленно на диван в каюте, проклиная стальной корабельный закон обязательного хождения на питание, — никакой еды не надо, только бы полная неподвижность!
Поплыли. Трясет этот «Пионер Выборга» совсем и не по-пионерски: вибрации, резонанс корпуса с машиной, пляска Святого Витта — древнего старичка. Думал, к утру сдохну. После завтрака поднимаюсь на мост и ловлю себя на том, что не хочу лежать. Что за черт? Пароход так трясет, что стакан чая съезжает со стола за пару секунд, а у меня остеохондроз исчез!
Врачи потом объяснили, что эта тряска действовала как самый лучший из лучших массажист. Известка между позвонками растерлась в пух и пыль за одну ночь. И — жив курилка! А ведь уже собирался в больницу завалиться…
Идем на рандеву с «Капитаном Марковым». Он снял сто двадцать семь человек с Новолазаревской. А свободных койко-мест имеет всего двадцать. Остальные сто семь человек валяются по углам и коридорам. Кормить такую ораву нечем. До Молодежной шесть суток пути.