36  

– Не надо теплый, – машинально повторила ошибку я, открывая воду. – Мне сейчас как раз надо охладиться!

Щеки пылали. Обида? Да! Она звенела во мне натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть, разразиться слезной истерикой, выстрелить очередью упреков.

Когда-то, еще до знакомства с Леней, на первом, что ли, курсе мединститута, у меня был кавалер, который угощал мороженым, водил в кино, дарил цветы. Высокий красивый мальчик – я охотно подставляла губы под его поцелуи, мечтая, что уже скоро мы будем не только целоваться. На экране моих фантазий все время показывали фильмы с нашим участием. Вот он знакомится с моими родителями и говорит о нашем желании пожениться. Вот свадьба, какое роскошное у меня платье. Ребенок, маленький, красивый, наш. Вот…

В общем, там было много всякого разного, кроме одного – застывшего, заевшего, невыносимо надежно впаянного в мою память кадра, где любимый целуется с лучшей подругой.

Не знаю, зачем мне морочил голову он.

Не понимаю, почему подруга так поступила.

Как человека прямого, прямолинейного, откровенного, меня вся эта история выбила из колеи. И даже теперь, через миллионы лет любовей, счастья, горестей, мне больно называть имена тех людей.

Я вижу себя, высокую рыжеволосую девушку, рыдающую в туалете мединститута, неумело затягивающуюся вонючей сигаретой, представляющую свое застывшее тело в гробу – и ни в чем не находящую утешения.

Я вижу ту Наталию.

Хотя смотрю на уже показавшиеся вдалеке величественные белые руины античного Эфеса…

Эфес, I век н. э.

Белые, чуть тронутые розовинкой облака заполонили собой все пространство – и небо, и землю. Как так бывает? Где унылые, нахохлившиеся от зимы пальмы, свинцовое, бьющее наотмашь холодными волнами море, амфитеатр и агора? Где, в конце концов, вечные толпы галдящих, суетящихся людей? Как-то здесь все странно, непонятно.

Впрочем, от такого засилья бело-розовых комков не страшно. Потому что по ним носится улыбающийся и хохочущий Феликс, здоровый, разрумянившийся, с растрепанными волосами. У ног его прыгает щенок, светло-рыжий, игривый. Все ему хочется добраться до ладони Феликса, цапнуть за палец еще беззубой мягкой пастью. Не тут-то было – рука поднимается все выше, никак, вот просто никак не достать вредному шалунишке.

Точно такой же щенок, рыженький, мяконький, готовый резвиться днями напролет, жил во дворце императора Клавдия. Но бегал он там недолго – стянул кусок мяса со стола, предназначенного для пира, и сразу же издох. Пир отменили, стряпавшую еду рабыню на всякий случай закололи кинжалом, а мертвого песика куда-то снесли…

Наконец они устают от забав, Феликс и собака. Юноша садится, берет на руки щенка. Белые облака, как туман, плывут мимо них, иногда полностью скрывая красивое лицо и хитренькую мордашку. Феликс, похоже, ждет, зовет к себе нежным взглядом, мягкой улыбкой. Но вот в отдалении появляется чья-то фигура в длинной накидке. Не разобрать лица сквозь плывущие облака. Только руку видно – она все машет, манит…

– Феликс, – застонала Теренция.

Проснулась и зажала ладонью рот, который, кажется, дышит любимым именем, одновременно.

Быстро, обмирая от страха, посмотрела на ложе – никого, как хорошо, должно быть, Марк Луций Сципион ушел вскоре после полуночи, когда она задремала. Вряд ли бы ему понравилось чужое мужское имя, со счастливой улыбкой произнесенное сквозь сон. К тому же Сципион до сих пор ворчит, припоминая, как он недавно просидел на постоялом дворе до рассвета – но так никого и не дождался. Интересно, любовник действительно поверил, что с непривычки она заблудилась в многочисленных улочках Эфеса, или только сделал вид, что поверил?..

Тело, сразу вспомнившее все ласки сенатора, мучительно заболело.

Хотя накануне не было ничего плохого или особенного. Минувшая ночь, знакомая до каждого объятия, ничуть не отличалась от тех, которые раньше всегда так нравились.

И все же она оказалась ужасной. Груди, губам, вьющимся волосикам внизу живота так тошно, так противно, невыносимо гадко.

Теренция понюхала свою руку. Отбросив назад длинные ярко-медные локоны, нагнулась к тонкому колену и снова поморщилась: какой-то едкий кисловатый запашок чувствуется и там.

Наверное, это пахнут нелюбовь, тоска, разочарование. Отчаяние. Предательство. В какой-то степени – стыд…

Надо же, какая чувствительность – после лупанария, где за ночь порой приходилось принимать по десять мужчин! И никакой брезгливости не было.

  36  
×
×