31  

– Не очень, – прошептал Рамон. – Я думаю, это очень неприятно, пожалуйста, офицер, не делайте мне больно, прошу вас, не делайте...

Дэниэлс медленно сжал руку, сжал ее так, что сухожилия на запястье натянулись, как гитарные струны. Волна боли, тяжелая, как жидкий свинец, поднялась снизу до живота Рамона, и он попытался закричать. Но из горла вырвался лишь нечленораздельный хрип.

– Что, не нравится? – прошептал Дэниэлс ему в лицо. От его дыхания несло теплом, паром, виски и сигаретами. – Неужели на большее ты не способен? Что случилось с твоим языком, дружок? Ты случайно не онемел? Все же... это не тот ответ, который я хотел бы получить.

Рука расслабилась, но только чуть-чуть. Нижняя часть живота Рамона превратилась в море боли, но пенис его по-прежнему оставался напряженным. Он всегда старался избегать боли, не понимая извращенцев, которые наслаждаются ею, и эрекция не

спала, по всей видимости из-за того, что коп уперся ему в пах основанием ладони, перекрывая отток крови. Он поклялся себе в том, что если ему удастся выбраться из этой передряги живым, он прямиком отправится в церковь Святого Патрика и произнесет пятьдесят молитв во славу матери Божьей Марии.

Пятьдесят? Сто пятьдесят!

– Они смеялись надо мной, – повторил коп, кивая подбородком в сторону нового, блестящего стеклом здания полицейского управления через улицу. – Они смеются, еще как смеются. Большой крепкий Норман Дэниэлс, вы слышали? От него удрала жена! Вот так потеха! К тому же она забрала с его счета почти все деньги, представляете?

Дэниэлс издал невнятный вой, похожий на тот, что сопровождает посетителей зоопарка, прогуливающихся между клетками с животными, и снова сжал плоть Рамона. Боль взвилась до самого мозга. Мужчина с усиками подался вперед, и его стошнило на собственные колени – его вырвало, и он выплевывал белые куски творога в коричневых полосках, представлявшие собой остатки сырной запеканки, которую он съел за завтраком. Дэниэлс, похоже, ничего не замечал. Он уставился в небо над спортивной площадкой, погруженный в мир своих мыслей.

– Как ты думаешь, я позволю им таскать тебя по кабинетам, чтобы и другие могли посмеяться? – спросил он. – Чтобы они могли повеселиться не только в полицейском управлении, но и в зале суда? Нет, я этого не допущу.

Повернувшись, он заглянул в глаза Рамону. Он улыбался. От вида его улыбки Рамону захотелось кричать.

– Вот и настало время для главного вопроса, – сказал полицейский. – И если ты соврешь, я оторву объект твоей гордости и скормлю его тебе же.

Дэниэлс снова сжал яички Сандерса, и в этот раз перед глазами парня поплыли темные круги. Рамон отчаянно пытался сохранить ясность рассудка. Если он потеряет сознание, коп, скорее всего, разозлится и убьет его на месте.

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да! – произнес Рамон сквозь душившие его рыдания. – Я понимаю! Я понимаю!

– Ты был на автовокзале, ты видел, как она сунула кредитную карточку в мусорную корзину. Это мне известно. Теперь я хотел бы знать, куда она отправилась потом.

Рамон едва не расплакался от облегчения, ибо случилось так, что, вне всякого ожидания, он знал ответ. Он проводил тогда взглядом женщину, проверяя, не оглянется ли она... а потом, пятью минутами позже, после того как, обрадованный неожиданной находкой, сунул пластиковую карточку в бумажник, снова заметил ее. На нее трудно было не обратить внимания – красный шарфик, яркий, как свежевыкрашенная стена одинокого амбара в поле, бросался в глаза.

– Она пошла к билетным кассам! – закричал Рамон из сгущавшейся вокруг него темноты, – Она пошла к кассам!

Его усилия были вознаграждены очередным безжалостным сжатием руки. Рамону казалось, что кто-то расстегнул ему брюки, облил яички керосином и поднес к ним спичку.

– Я знаю, что она пошла к билетным кассам! – не то прокричал, не то просмеялся ему в лицо Дэниэлс. – Какого черта она отправилась бы в Портсайд, если не собиралась уехать на автобусе? Чтобы провести социологические исследования среди таких придурков, как ты? К какой кассе, вот что мне надо знать – к какой кассе, твою мать, и в какое время?

И – о, хвала Господу, хвала Иисусу Христу и матери Божьей – он случайно знал ответы на оба вопроса.

– «Континентал экспресс»! – воскликнул он, отдаленный от своего голоса, казалось, на многие мили. – Я видел, как она пошла к окошку кассы «Континентал экспресс», в половине одиннадцатого или без четверти одиннадцать!

  31  
×
×