3  

Лидия смотрела на него во все свои серые и довольно большие глаза. Она на него, можно сказать, пялилась!

Рискуя несколько отклониться от хода нашего повествования, скажем, что г-н Рощин этого вполне заслуживал. На вид ему было лет тридцать пять, то есть немногим больше, чем самой Лидии, однако во всей его внешности была видна повадка много испытавшего и очень уверенного в себе человека. Он был не то чтобы красив – он был весьма мужествен. Имел приятные, хоть и неправильные черты, и если лицо его и имело несколько ожесточенное, даже агрессивное выражение, то что же делать, господа, если жизнь, как говорится, такой?! Зато г-н Рощин не разъелся, не обрюзг, не обзавелся вторым или даже третьим подбородком, не отрастил себе омерзительное пивное брюшко, у него не заплыли глаза и не пробилась плешь. Он был неброско, дорого одет, он был богат и добросердечен (купить первой жене дорогущую машину только ради того, чтобы не завидовала своей преемнице, – это вам не кот начхал!) – словом, он был мужчина хоть куда, и Лидия, честно говоря, давненько сожалела о том, что предстала перед ним в виде столь заунывного синего (серого, если быть точным!) чулка. А впрочем, предстань она перед ним в образе самой очаровательной из всех очаровашек, словно бы только что сошедших со страниц лакового журнала «Я выбираю красивых людей!», это вряд ли побудило бы г-на Рощина взглянуть на нее благосклонно: этаких-то он небось видел-перевидел, они небось так и спархивают к нему со всех сторон, словно птицы к святому Антонию… Нет, Лидия, наоборот, должна изо всех сил похвалить себя за то, что оделась со всей мыслимой и немыслимой невзрачностью и голубые глаза г-на Рощина, густо опушенные очень длинными черными ресницами (ирландские этакие глаза, очень опасные, надо заметить, для всякого женского сердца!), глядят на нее с доверием и уважением, а вовсе не с каким-то там малопристойным намеком.

Лидия с тяжким вздохом похвалила себя, отвела взор от глаз г-на Рощина и спросила:

– О каком фрагменте идет речь? Вы что-то конкретное имеете в виду?

– Видите ли… – Г-н Рощин поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее, однако это было невозможно, потому что это было невозможно в принципе, и он смирился. – Видите ли, Лидия Артемьевна, я хочу вам рассказать, с чего все началось. Я хоть и развелся с первой женой, но сына очень люблю. Мы с ним друзья. Я для него на все готов! Летом ездил с ним в Бургундию, это во Франции, – счел нужным пояснить он, и Лидия призадумалась было, обидеться на него за эту «сноску» или нет, но, поразмыслив, все же не стала мелочиться, – гостили у моего бизнес-партнера, Виктора Марше, у которого я закупаю бургундские вина для своей сети магазинов, а у него дом неподалеку от Дижона, шато, можно сказать, все увешанное портретами предков. Дочку его зовут Жюли, с ней мой сын очень подружился, и она ему о своих пращурах рассказывала. Соображучая такая девка, четырнадцать лет, всего на два года моего Лёхи старше, а шпарит как по писаному: этот был прево[1] Дижона в тысяча пятьсот каком-то году, этого в конце XVIII века гильотинировали в Париже, этот побывал в России вместе с наполеоновскими войсками, чуть не сгинул в наших снегах, этот погиб при Марне, этот был в Сопротивлении, а этот и вовсе в Святую землю с крестоносцами ходил… Всех и не упомнишь, у них там портретов дам и кавалеров – ну что тебе в Третьяковке! И Лёха говорит мне как-то раз: «Пап, Жюли рассказывала, что Марше этим именем всех старших дочерей называют в честь русской гадалки, которая спасла того наполеоновского офицера, предсказав ему, что мост через Березину будет разрушен, и он ей сначала не верил, а потом в последний момент на лодке переправился в стороне от моста, так и остался жив, и вот теперь весь их род ее как бы благодарит.

– Русская гадалка по имени Жюли? – скептически пробормотала Лидия. – Во времена наполеоновского нашествия? То есть ее звали или Юлия, или, всего вернее, Ульяна?.. Французский офицер и русская гадалка… Боже мой, какой сюжет для дамского романа! Однако извините, я вас перебила, – спохватилась она.

– Ну, значит, мой сын мне говорит, – продолжил Рощин. – «Пап, ты говорил, что у нас в семье старших сыновей всегда Алексеями называют, а мы не знаем, почему и в честь кого. Почему мы вообще только про дедушку твоего знаем, который Автозавод строил? А до него разве никого не было? Я хочу про всех своих предков знать, хочу, чтобы у меня тоже их портреты были!» Я как это услышал, у меня прямо сердце кровью облилось. Мне тоже всегда хотелось знать побольше о своих дедах и прадедах! Но теперь все концы оборваны. Дедов ни у меня, ни у бывшей жены никого не осталось, и если ее родители хоть что-то смутно знают о своих предках, то у нас – почти полная тьма.


  3  
×
×