6  

— Дана, это не обсуждается.

— Нет. Пожалуйста, оставьте меня в покое. — Дана срывается на крик. Никогда она так не говорила с матерью. — Не надо звонить, не надо соболезновать, ничего не нужно, просто оставьте меня в покое!

— Дана, как ты смеешь? Мы же…

— Все, точка. Я потом сама позвоню.

Дана бросает трубку и выдергивает шнур из розетки. Все. Пусть все оставят ее в покое.

— Надо немного успокоиться и составить план. Я достану его. Как ты думаешь, у меня получится? — Дана опять обращается к дому. — Я думаю, получится. У меня теперь есть деньги, поэтому я его достану. Всех их.

Дана поднимается по лестнице и идет в их со Стасом спальню. Здесь им было очень хорошо вдвоем. Больше двух лет нет его. Свет погас. Ни один мужчина не переступил больше порог этой комнаты. Дана не могла даже подумать о таком. Стас был ее вторым «я», он любил ее. А теперь его нет.

«Мне все приснилось. Жизнь — просто череда снов. Ранее был сон о счастье и сбывшейся мечте. Теперь я умерла. Мертвые не видят снов».

Дана ложится на кровать. Здесь они спали с Аннушкой, когда погиб Стас. И Аннушка спасла Дану от безумия, от последнего шага в никуда. Доченька. Дана вспоминает, как они лежали тут вдвоем, как мерно дышала девочка во сне, а ее волосы пахли воробушком и немного духами. Теперь все в прошлом. Это тоже сон.

Дана укрывается, но это мало помогает. Холодно. Пустой дом окружил ее теплотой, словно поддерживая, но ей холодно.

— Мы с тобой, старина, остались вдвоем теперь. — Дана знает, что дом слышит. — Хорошо, что ты ничего не говоришь. Бывают моменты, когда любые слова оказываются просто мусором.

Дана проваливается в полузабытье. Она не спит, но и не бодрствует, ее голова горит огнем, но это неважно. Просто должна пройти еще одна ночь. А днем можно выйти в сад, и станет немного легче. Мертвые не должны ходить по земле. Дана понимает, что она осталась здесь по ошибке.

Раньше ночи казались ей короткими, а теперь им нет конца. Вот и эта ночь длинная и невыносимая. А завтра должны привезти памятники, срочный заказ ее папы, Вячеслава Петровича. Или их привезли вчера? Дана не помнит. Надо пойти на кладбище. Впрочем, незачем ждать утра. Можно пойти прямо сейчас.

Дана одевается, запирает дом и выходит на улицу. Это спокойный район, в коттеджном поселке, постоянная охрана, и сторожа узнают Дану. Она молча проходит мимо них, они переглядываются. Им жаль эту женщину, надо бы окликнуть ее, куда она идет в ночь? Но им страшно. Они не хотят встретить ее взгляд, поэтому молчат, и беседа затихает до утра.

Дана идет по шоссе. Они покоятся на Северном кладбище рядом с могилой Стаса, идти далеко. Ничего, до утра она дойдет. Какой смысл сидеть дома? Ночь по-осеннему холодная, но ей все равно. Надо идти. Когда идешь, становится не так больно. Душа утихает.

Дану обгоняют машины, но их мало. Небо начало светлеть. Дана знает, что еще несколько часов — и она будет у цели. Еще немного. Ворота кладбища уже открыты. Дана идет по центральной аллее вглубь, где нашлось место для ее семьи.

Она подходит все ближе. По этой дорожке она шла совсем недавно. Вот желтый георгин, растоптанный кем-то. Она видела букет таких георгинов, но где? Она не помнит. Ее глаза фиксируют отдельные предметы, но охватить целое выше ее сил. Вот, здесь. Дана останавливается и медленно опускается на колени.

Три памятника стоят в ряд. Три ангела, совсем разные, под каждым — табличка и фотография. Ярош Станислав Андреевич. Ярош Анна Станиславовна. Ярош Лидия Петровна. Жаль, здесь нет ее собственного ангела. Они смотрят на нее с фотографий одинаковыми голубыми глазами. Ее девочка, ее дитя, ее Аннушка…

— Вчера вечером привезли и поставили. — Голос смотрителя звучит где-то далеко. — Я сам проследил, чтобы сделали основательно.

Дана молчит. Она не хочет ни с кем говорить. Ей тогда придется притвориться, что она жива. Она не хочет. Пусть все оставят ее в покое.

— Страшное дело. — Старик-смотритель все не уходит. — Всякое я видал здесь, но это — страшное дело. Встань, дочка, земля холодная.

Дана молчит. Пусть уйдет. Она хочет побыть наедине с ними. Но старик не уходит.

— Не надо так. Им тамтяжело, когда мы тут убиваемся.

— Я хочу побыть одна.

— Побудь. Только, знаешь, у каждого в жизни свой крест. И никогда не посылается человеку непосильное. Значит, твой — такой. Значит, Он знает, что ты сдюжишь. Вот и терпи. Встань с земли-то, простудишься.

  6  
×
×