30  

– Вы не ожидали здесь никого встретить. – Это было утверждение, не вопрос.

– Никого, – подтвердил молодой человек. Но здесь вы.

– А почему бы и нет? С тысяча девятьсот тридцать второго года я полноправный хозяин этого города и этой бухты. Соответственно, и заведение это принадлежит мне. Здесь все мое. Вы спросите, как подобное могло случиться? Все происходило не здесь, а там, в море.

– Вы об отмели?

– О чем же еще? Отмель возникла здесь в одночасье. Как это произошло, никто не знает. Ну а кораблики так и остались здесь на веки вечные.

– Неужели они не могли расчистить фарватер?

– Пытались. Ведь здесь находился крупнейший мексиканский порт. Чего тут только не было! Оперный театр, роскошные магазины… Всем пришлось уйти.

– Выходит, песок сильнее золота, – сказал молодой человек.

– Да, из маленькой песчинки рождается большая гора.

– Так что, здесь никто не живет?

– Один человек живет, – пожал плечами старик. – Гомес.

– Сеньор Гомес, – кивнул молодой человек. – А я Джеймс Клейтон.

– Джеймс Клейтон… – Гомес приблизился, по-прежнему держа в руке бокал.

Джеймс Клейтон оглядывался по сторонам, рассматривая город и бухту.

– Так это и есть Санто-Доминго?

– Можете называть его как хотите.

– Больше подошло бы Эль-Силенсио. Или так – Абандонадо. Самый большой могильник на свете. Обитель духов.[20]

– Все сразу.

– Дом Одиночества. Признаться, мне редко доводилось бывать в подобных местах. Даже слезы на глаза наворачиваются. Мне вспоминается одно американское кладбище во Франции. Я никогда не верил в существование духов, но там мне стало как-то не по себе… Я почувствовал, как что-то невидимое сдавило мне грудь. Здесь все так же, кроме того, что здесь никто не похоронен.

– Здесь похоронено Прошлое, – сказал Гомес.

– Ну, прошлое вам не напакостит.

– Только этим и занимается. – Гомес взглянул на бокал, который он держал, как бы прикидывая, не выпить ли его самому.

Джеймс Клейтон взял протянутый бокал.

– Текила?

– Ну а что же еще?

– Gracias. [21]

– Она вас встряхнет.

Молодой человек залпом опорожнил бокал. Лицо его побагровело.

– Крепкая, ничего не скажешь! – выговорил он, задыхаясь.

– Могу налить еще.

Гомес исчез за дверью. Джеймс Клейтон последовал за ним.


Внутри он увидел стойку, уступавшую размерами разве что стойке бара в Тихуане, за которой могли замышлять убийства, хохотать, заказывать выпивку, вырубаться и просыпаться, созерцая себя в засиженных мухами зеркалах, сразу девяносто посетителей. На полированной семидесятифутовой стойке лежали стопки старых газет, над которыми на фоне зеркал стояли навытяжку, подобно солдатам, полки бутылок с содержимым всех цветов и оттенков. За стойкой располагались две дюжины накрытых белоснежными скатертями, поблескивающих столовыми приборами столов, на которых, несмотря на дневное время, стояли зажженные свечи. Гомес зашел за стойку бара и налил в бокал еще одну порцию смертоносной текилы, все готово для самоубийства, если молодой человек желает. Молодой человек выразил желание и уставился на скатерти, начищенное серебро и зажженные свечи.

– Вы кого-то ждете?

– Конечно жду, – ответил Гомес. – Рано или поздно они все вернутся. Так сказал Бог. А он никогда не обманывает.

– И когда же вы принимали последних посетителей? – поинтересовался Джеймс Клейтон.

– В меню все сказано.

Попивая текилу, Клейтон взял со стойки меню и прочел вслух:

– «Cinco de Mayo»… Неужели вы приняли последний заказ в мае тридцать второго?

– Так оно и есть, – ответил Гомес. – Это когда город покидала его последняя обитательница. Она тянула с отъездом до последнего мужчины. Потом ей здесь стало нечего делать. Все номера соседнего отеля и поныне завалены ворохами вечерних платьев. Видите вон там, через площадь, золотых богов и богинь на крыше? Это, конечно, только позолота, а то бы все увезли с собой. В этом оперном театре в самый последний вечер пела Кармен, сворачивая сигары на колене. Когда музыка кончилась, все покинули город.

– Они уплыли?

– Конечно же нет! Вы забыли о мели. За оперным театром проходит железная дорога. Последний поезд уходил ночью. Я бежал за открытым вагоном, в котором сидели оперные певцы, и осыпал их конфетти, а потом, приложив ухо к рельсу, прислушивался к стуку колес уходящего поезда и плакал навзрыд как последний estupido[22]. Вчера вечером я опять сходил туда, приложил ухо к рельсу, закрыл глаза и слушал, слушал… потом вернулся сюда, открыл бутылку с текилой и сказал себе: manana, завтра… Вот вы и тут.


  30  
×
×