«Вот и всё», — подумал Марко с ощущением пустоты. Горечи не было, а была… именно пустота. И даже какое-то облегчение.

«Мы дружили недолго, но хорошо, правда?»

Правда…

«Мне обещают роль Красной Шапочки…»

Дай Бог тебе удачи… Наверно, мальчик в зелёном берете тоже будет кого-то играть. Рядом… Этого мальчика-пажа Марко не помнил. Нисколечко. Но всё равно — пусть и ему повезёт…

«Он дал мне совет, чтобы я тренировалась со скакалкой…»

Молодец, правильный совет. Пусть никогда у Юнки Коринец ничего больше не болит.

А новый номер она не сообщила. Может, забыла написать? Или решила, что блокада — навсегда? Нет, едва ли…

«Ты теперь будешь терзаться целыми днями?» — сказал он себе.

«А вот и не буду!»

Она ещё написала: «Желаю тебе хорошего лета».

Ну и что же? Оно и в самом деле неплохое. По крайней мере, интересное. Вон сколько всего!..

Подскочил Икира.

— Марко, в школе звонят! Наверно, зовут узнавать отметки!..

Марко сунул конверт в карман левой штанины, а листок — в правый задний.

— Марко, можно я с тобой в классе посижу? Узнаю про тебя сразу…

— А если у меня двойка?

Икира засмеялся:

— Ты будешь плакать, а я утешать.

— Тогда пошли…

У Марко оказалась пятёрка.

Вообще-то пятёрок было шесть.

Кроме Солончука — у Пикселя и Топки, у Игоря Ковальчука, Лариски Мавриной и ещё одна — у Андрийки Козаченка, который писал «по-нюшски». Двоек не было, к счастью, ни одной. А про Марко Серафима Глебовна сказала, что отличную оценку ему «натянули». Потому что была ошибка: в слове «история» он вместо второго «и» написал «і».

Говорят, заступился директор, сказал, что это не ошибка, а описка, «влияние Лицея, где готовы писать букву «и» с одной и двумя точками даже в слове «корова». (Ну, совсем, как Марко в споре с Ингой Остаповной).

Кстати, директор присутствовал при подведении итогов (и при этом не бросил ни одного особого взгляда ни на Марко, ни на Икиру). Он объявил, что завтра — последний день занятий, собрание, а потом «гуляйте до осени». Разумеется, грянуло ура…

Икира умчался домой, сказал, что хочет снять рубашку. А Марко окликнула на школьном крыльце Славка. Мирослава Тотойко. У пятиклассников недавно кончились уроки.

— Чего тебе? — неласково сказал Марко. Несмотря на пятёрку, настроение было так себе.

Славка проехалась по нему взглядом сквозь белые пряди на лице.

— Какой ты… будто тебя коты драли.

— Ты это и хотела сказать?

— Не только это. Вот ещё… Твоя потеря? — Она протянула листик. Юнкино письмо.

Марко дёрнулся, хотел выхватить, но сдержал себя, взял спокойно.

— Похоже, что моя… Да. Где ты взяла?

— В саду у скамейки. Пошла покачаться, а бумажка белеет в траве…

«Выскользнула из кармана. Растяпа я…»

— И ты, конечно, прочитала…

— А что такого? Я же не знала, чьё это… Догадалась только в конце, где «Марко».

— Ну и… есть ещё вопросы?

— Больно надо… Хотя бы спасибо сказал.

— Ах да, спасибо… — Он затолкал письмо в тот же карман, где конверт.

У Славки всё же был ещё вопрос. Помолчала и небрежно так — мол, не очень-то мне и надо — проговорила:

— А эта, Юнка… Она кто? Или секрет?

Скорее всего, она ожидала услыхать что-нибудь знакомое с детсадовских лет: «Лезешь не в свои вопросы — потеряешь нос и косы» (хотя кос у неё не было).

Марко так и хотел ответить. Но спохватился: «А чего это я? Она же нашла, отдала…» Объяснил с зевком:

— Девочка одна. Вместе учились в Лицее.

Славка наклонила к плечу голову.

— Хорошая девочка? Артистка, да?

— Артистка… Ещё что спросишь?

— Ничего… А «Конёк» — это она тебя так называла?

— Все так называли. Потому что горбатый.

— Не горбатый, а глупый. Чего ты злишься? Я по-хорошему спрашиваю…

— А я по-хорошему отвечаю… Славка, я не злюсь, просто я голодный. Не успел позавтракать как надо, торопился на диктант.

— Ну, иди. Приятного аппетита.

Дома был траур. Женька ходила с красными глазами. Она получила по математике четвёрку, а ей хотелось большего.

— Кто меня возьмёт в институт…

— У тебя же ещё год впереди, — утешил Марко.

— Вы с мамой говорите одинаковые слова!

— Правильные слова всегда одинаковые. Ты запоминай и набирайся ума…

— Балаболка… У тебя, в твоей берлоге, недавно мобильник надрывался. Я вошла, схватила, а он уже замолчал…

— Как надрывался? Ведь нет же связи!

Марко давно уже не носил мобильник с собой: толку от него, как от мыльницы.

— Откуда я знаю! — Евгения вскинула лицо и пошла в свою комнату, горевать дальше.

Марко кинулся в «хижину». Мобильник лежал на постели. «Хоть бы сохранился номер!»

Номер в шкале «Непринятые вызовы» сохранился.

Незнакомый. Ну, понятно! Она же написала, что сменила!

Марко нажал кнопку ответной связи. И, конечно же, вместо неё — каменное молчание. Секунда, пять, десять… И вдруг! Загудело, запищало и — ответ!

Но не её голос. Мужской:

— Это кто?

— Это… Марко…

— А! Я тебе звонил!

— Кто это?

— Как кто! Доцент и бакалавр Никанор Кротов-Забуданский, член Европейского археологического сообщества и редколлегии журнала «Всемирная информация», в здешних кругах известный под именем Пекарь или Пек…

Ну, понятно! С его-то телефоном, завязанным на независимую Космическую сеть, Пек мог дозвониться куда угодно.

Марко не сдержался:

— Тьфу…

— Как понимать это междометие?

— Это я не тебе… Это… Ты как разнюхал мой номер?

— Доцент и бакалавр Никанор… и так далее… знает всё. А ты что досадуешь? Думал, что это она?

— Тьфу! На этот раз на тебя… Чего тебе от меня надо?

— Чтобы ты предстал предо мной. Нужна консультация насчёт девочки. Той, раскопанной…

Марко сообразил, что за полминуты успел напрасно нахамить Пекарю.

— Ладно, Пек, извини. Сейчас предстану, только что-нибудь пожую…

Перед тем, как бежать к Пеку, Марко решил снова посмотреть на девочку. Статуэтка была спрятана в углу за тумбочкой, под старой газетой. Марко не хотел, чтобы на девочку пялились кому не лень… Теперь он достал её и поставил у изголовья. Девочка покачалась.

— Не скучай, — сказал Марко.

ПРЫГАЛКА

Пек был не один. На дворе у Тарасенковых «паслись» Топка, Пиксель и Матвейка Кудряш. Пек, устроившись на крыльце, что-то показывал ребятам на экране ноутбука. Оглянулся.

— Марко, посмотри, что у меня получилось…

Марко шагнул, но посмотреть не успел. От калитки донеслись неласковые голоса и бряканье. Брякало оружие и амуниция. Голоса принадлежали трём парням в морской форме НЮШа (ясное дело — патруль):

— Всем быть на мисте, не ховаться, бо лягете и не встанете живые! Отвечать: хто такие?

Бабка Тарасенкова, что хлопотала неподалёку, у курятника, засуетилась:

— Да то ж дитки соседские та квартирант наш, учёный человек…

Растрёпанный небритый Пек в обрезанных джинсах, шлёпанцах и рубахе навыпуск не похож был на учёного человека.

Старший из трёх — широкий, как игральный автомат, с шевронами марин-сержанта и унтер-офицерским малиновым шариком на берете, сплюнул:

— Бачили таких учёных… Документ!

— Не понял вас, мини-офицер, — сказал Пек. Он стоял очень прямо. Несмотря на обтрёпанный вид, он вдруг сделался такой… изящный даже.

— Ча не понял? — тонко и обиженно возмутился патрульный, похожий на ловца пиявок из фильма «Буратино» (только помоложе). — Мамка в дитстве с пидокошка уронила?

— Не понял, потому что изъясняетесь на каком-то опереточном жаргоне. Он не имеет ничего общего ни с южным, ни с северным нормальными языками. Это нынче державная мова «НЮШа»? Что такое «ча» и «документ»?

«Он издевается над ними!» — с весёлым испугом подумал Марко.

— Пане старшина, можно я его ща хлопну? — лениво спросил третий патрульный (унылый и хлипкий). — Бо сам того просит… — И передёрнул рычажок автомата Б-2 с подствольником.