106  

– У меня нет вечернего платья, – перебила его Настя.

– Так давай купим! – пожал плечами Эжен.

– Нет, Женя, – твердо сказала она. – Давай все-таки сначала проясним наши… финансовые отношения. А потом уже будем по казино ходить. В смокингах и вечерних платьях.

– Ну, как скажешь, – легко согласился он.

А Настя подумала: «Нет, не узнаю я Эжена… Такой он покладистый стал. Такой заботливый. Насмехаться надо мной перестал…»

– Ну, ты готов? – весело спросила она. – Тогда пошли смотреть на дожей!


…Дворец дожей Настю поразил. Ну и громадина! Кремль по сравнению с ним – просто скромняга. По крайней мере, на Красной площади Настя никакого трепета не испытывала, а в покоях Дворца чувствовала себя крошечной, беспомощной песчинкой. Все время казалось, что откуда-нибудь из боковой галереи сейчас появится грозный дож и заорет: «А что это вы по моему дворцу шляетесь?»

Особенно впечатлил ее зал Большого совета – несусветных размеров комната, расписные потолки, во всю стену – огромная картина («Это „Рай“ Тинторетто, – просветил Эжен. – Считается самым большим полотном в мире»).

– И трон какой прикольный, – Настя показала на возвышение, где в один ряд стояло несколько роскошных кресел. – Многоместный. Чтобы всей семьей сидеть? С женами и детьми?

– Нет, – улыбнулся Эжен. – Чтобы хватило места всем членам совета. В Венеции ведь никогда не было ни царя, ни императора. Страной управлял не дож, а совет десяти.

– Типа нашего политбюро? – улыбнулась Настя.

– Точно… А еще, иди сюда, покажу… – Эжен подвел ее к стене с прорубленной дыркой. – Знаешь, для чего это отверстие? Для доносов!… Причем доносы можно было слать любые – в том числе и анонимки. И по каждому обязательно принимались меры.

– Ну и ну, типичный совок! – изумилась Настя.

– А вот тюрьма у них совсем не совковая. Из наших-то тюрем кто только ни бегал, а вот отсюда не удавалось никому. Точнее, почти никому. Один человек все-таки бежал. Знаешь, кто это был? Казанова.

– Тот самый?

– Ну конечно! Пойдем, я тебе его камеру покажу. Там на стенах та-акие картинки… Он сам рисовал.

– Да врешь ты все! Чем ему было рисовать? У него что, ручка была?!

– Пойдем. Сама увидишь.


…В тюремные камеры можно было проникнуть только на четвереньках: вместо нормальных дверей туда вели дырки – будто в звериную нору. Тускло, холодно – Насте даже не по себе стало. Она зябко повела плечами… И сама не поняла, как ее ладонь оказалась в крепкой руке Эжена. Он ласково сжал ее пальцы:

– Не бойся… Я с тобой.

– Я и не боюсь, – буркнула Настя. Но руку не вырвала. Как-то спокойнее, когда рядом крепкое плечо. Особенно в тюрьме – пусть даже не действующей.

– Ну вот, смотри: все стены изрисованы, – Эжен щелкнул зажигалкой.

Огонек пламени выхватил полустершуюся картинку: женская и мужская фигуры, свитые в недвусмысленной позе.

– Смотри-ка ты, даже не без таланта, – оценила Настя. – Ой, а это что? Сюда, сюда посвети!

Эжен послушно перевел пламя зажигалки – и расхохотался. Настя тоже залилась смехом: на стене, по соседству с картинками времен средневековья, красовалось русское слово из трех букв.

– Это… это тоже Казанова написал? – задыхаясь от смеха, спросила Настя.

– Думаю, нет, – серьезно сказал Эжен. И процитировал Высоцкого: – «В общественном парижском туалете есть надписи на русском языке». Ну что, хватит с нас тюремной романтики? Пошли пить «Беллини»? В «Харрис-бар»?

– Ой, пошли, пошли, – обрадовалась Настя. – Слушай, а там только пьют – или едят тоже?

– Уже проголодалась? – улыбнулся Эжен.

– Да ну… в этой тюрьме какой-то воздух… прожорливый.

– Тогда, конечно, давай поедим. Кстати, в «Харрис-баре» изобрели не только «Беллини», но и карпаччо.

– Еще б я знала, что это такое… – пробурчала Настя.

– Ну, Анастасия, ты даешь, – вздохнул Эжен. – Как говорит твоя маман – «культурки не хватает». Придется мне тебя никуда не отпускать – пока не перевоспитаешься. Ну что, летишь со мной на Бали?… Я тебя просвещать буду. И насчет карпаччо… И насчет прочего.

– Это у тебя никакой культуры, – припечатала Настя. – Кто ж в тюрьме такие предложения делает? Вот когда закажешь «Беллини» с этим твоим карпаччо – тогда и поговорим!

…Вообще-то она надеялась, что Эжен к разговору о Бали больше не вернется. Однако едва официант в белом крахмальном пиджаке поставил перед ними бокалы со знаменитым «Беллини», Эжен снова завладел ее рукой. Ладонь сжимал по-хозяйски – будто нынешний муж или давний любовник.

  106  
×
×