81  

Так продолжалось до знаменательного декабрьского вечера, когда Людовик XIV вызвал к себе герцогиню де Фонсом, чтобы принять ее не в кабинете, а прямо в спальне, при закрытых дверях.

– Мы решили поручить вам, герцогиня, деликатную миссию, требующую соблюдения полной секретности. Речь идет о государственной тайне. Мы знаем, как вы сдержанны и как преданны своей королеве и, надеемся, королю.

– Я – верная подданная ваших величеств.

– Хорошо. Сегодня в полночь вы войдете в спальню к... этому недавно родившемуся ребенку. Там вас будет ждать Молина, которая передаст вам дитя. Вы выйдете из дворца и сядете в поджидающий вас экипаж. Мы позаботимся, чтобы по пути вам никто не встретился. Кучер получил необходимые указания. Он тоже заслуживает полного доверия.

Как ни поражена была Сильви услышанным, она старалась не выдавать своих чувств. Она уже успела уяснить, что при внешней слезливости король обладает железными нервами и не одобряет слабохарактерность в других; в тот вечер его лицо казалось высеченным из мрамора.

– Куда я должна отвезти... принцессу?

– Забудьте этот титул! Что до места назначения, то оно известно кучеру, и этого достаточно. Он доставит вас в некий дом, где вас будет ждать одна женщина. Она заберет у вас ребенка и сундук, который приедет вместе с вами в карете. После этого вы вернетесь домой. Королеве вы не понадобитесь до завтрашнего утра, когда будет оглашена весть о смерти нашей дочери Марии-Анны.

Сильви зажала себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

– Смерть, государь?!

– Мнимая, конечно! В противном случае не было бы нужды лишать вас сна. Не бойтесь, дочь королевы останется жить, но тайно; за ней будут хорошо ухаживать, пока не наступит время отдать ее в монастырь. Как видите, мы далеки от мысли губить ее душу и обрекать на проклятие нашу.

– Могу я задать вам еще один вопрос, государь?

– Вы – знатная дама, отлично знающая, что королю не задают вопросов. Впрочем, вы давно лишили себя удовольствия нарушить сие правило. Раз так, задавайте свой вопрос.

– Почему я?

– Потому что, за исключением королевы-матери и еще одной особы, ни разу мне не солгавшей, вы – единственная моя придворная дама, которой я всецело доверяю, – заявил король, отбросив докучливую манеру говорить о себе во множественном числе. – Доверяет вам и королева. Отвечаю и на вопрос, который вас волнует, но который вы не осмеливаетесь задать: все делается с ее полного согласия. Она понимает, что, стоит этому ребенку показаться на глаза придворным, как это вызовет громкий скандал. Впоследствии, если у нее появится такое желание, она сможет тайно навещать дочь. Компанию ей сможете составлять одна вы. Можем ли мы надеяться на ваше повиновение?

– Полагаю, король никогда во мне не сомневался?

– Верно. А теперь ступайте, мадам. Но прежде чем нас покинуть, выслушайте добрую весть: вы снова увидите сына! По вине одного из своих подчиненных, некоего де Гаданя, герцог де Бофор потерял Джиджель, который так доблестно захватил, и теперь возвращается с докладом. Возможно, он больше никуда не уедет... – добавил Людовик таким жестким тоном, что внезапная радость Сильви мигом угасла, как свеча от порыва ветра.

– Раз сдача Джиджеля произошла не по его вине, то и обвинять в этом надо не его...

– Командующий отвечает за своих людей, от капитанов до последнего солдата. Возможно также, что мы чересчур быстро простили человека, так долго бывшего нашим врагом...

– Никогда он не был врагом своего короля! – вскричала Сильви, не сумевшая сдержаться. – Он выступал против кардинала Мазарини... и других.

– Может быть, но знаете ли вы латинскую поговорку, гласящую: «Timeo Danaos et donna ferentes»?

– Нет, государь.

– Она означает: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Вот и мне следовало с опаской отнестись к дару бывшего бунтовщика.

– Он искренне раскаивается в своих прошлых заблуждениях и помышляет только о том, чтобы преданно служить своему королевству...

– Вот пускай и позаботится о своей славе, иначе – смерть! И кончим на этом, мадам! Вы раздражаете меня, выступая в его защиту. Лучше думайте о том, чтобы с честью исполнить возложенную на вас миссию.

Прибавить к этому было нечего. Сильви покидала спальню короля с тяжелым сердцем. Чутье подсказывало, что она опять угодила в самый центр загадки, разгадка которой вертелась у нее на языке, но никак не шла на ум; правильнее было бы сказать, что она боялась правды.

  81  
×
×