109  

— Получишь бабки, но после того, как...

— Договорились. Но выдай мне аванс — надо закупить препараты, еще кое-что.

— Это я оплачу отдельно. Но покупать будем вместе — чтобы у тебя не возникло соблазна сэкономить.

Ишь какой, будто я его первый день знаю!

— У тебя всегда был злющий язык. Но я всё равно рад видеть тебя. Не расскажешь, где пропадала?

— Меньше знаешь — дольше живешь, Синклер.

— Узнаю тебя. Ты не изменилась.

Через два дня Синклер был готов. Черт подери, я знаю, что рискую, сильно рискую, но у меня нет выбора. Ну что же, надеюсь, Осирис и на этот раз будет ко мне благосклонен.

— Ты только не бойся,— его прохладная ладонь гладит мой лоб. — Я изучил снимки, все видел. Я буду осторожен с твоей головой, хотя после такой операции я бы не рекомендовал... Но я понимаю. Что, ты думала, я не замечу? Милая моя, я же врач — и хороший врач. Работу мастера всегда замечу, а с твоей головой после травмы управился настоящий художник. Ну, а я — художник в другом. Только не бойся.

Но я боюсь, все равно боюсь. Я не смогу контролировать ситуацию, потому что буду под наркозом, и может случиться что угодно. Может, Синклер уже продал меня. Нет, это была плохая идея. «Беги, Керстин, беги!..» Нет, ма, я не могу, потому что золотые ленты закрывают мне глаза.

— Признайся, что ты плохо обо мне подумала.

И как только старик заметил, что я очнулась? Черт, больно-то как! Болит все лицо и такое ощущение, словно кожа вот-вот треснет.

— Ну, так что? Ты же подумала, что я веду двойную игру, так?

— Ну и что? — Вот еще ранимая душа!

— Ты сделала мне больно, — старик ставит мне капельницу.

— Прости.

— Потом поговорим. Сейчас надо отдыхать.

Когда сняли повязки, я несмело тянусь к зеркальцу. Боже милосердный, откуда эти синяки? Он что, выместил на мне обиду тем, что сначала отколошматил меня? Я его убью. Прямо сейчас. Все, Синклер, готовься. Чувствовала моя душа!

— Ну и что это такое? Синклер, если ты пытался пошутить, то это тебе удалось.

— Если ты немного помолчишь, я бы тебе кое-что объяснил. Ну, никакого уважения к старшим! Скверная девчонка! Сначала она заподозрила меня в некомпетентности. Потом в том, что я продал ее — кому, интересно мне знать, нужна такая змея? А теперь она недовольна! Объясняю. Это просто гематомы. Через недельку-другую все придет в норму, и тогда ты сама увидишь, на что способен старый Синклер ради неблагодарной, зловредной и подозрительной ведьмы.

Он отворачивается к окну. Я знаю правила игры. Я должна буду сейчас взять его за руку и извиниться, тогда его седые брови станут на места, тонкие губы немного улыбнутся, а упрямое выражение маленьких серых глаз потеплеет. Старик ужасно упрям. Я иногда думаю, что даже если бы его допрашивали, он не раскололся бы из чистого упрямства.

— Ну, прости меня, старик Чего уж там! Просто я стала слишком ранимой, когда речь идет о моей внешности. А в последние годы... мне нельзя было никому доверять. Даже тебе. Ты извини. Ну, хочешь, я пересплю с тобой, если тебя это как-то порадует.

Он сейчас просто подскочит от возмущения, я знаю.

— Ах ты, бесстыдница!

— Ты попался!

— Да, — его короткий энергичный нос торчит уже не так воинственно. — Да. Ты знаешь, на чем меня подловить. Нечему удивляться. А я всегда ловлюсь.

— Ага. Как в первый раз.

— Я тебе сейчас что-то расскажу, только не перебивай. — Синклер смотрит в окно. — Когда умерла Мэри, я был просто в отчаянии. Мы сорок лет прожили вместе — и тут она взяла и умерла. Вот так, просто — не проснулась утром, остановилось сердце. Ты представляешь, что я почувствовал? Если бы она болела или еще что-то... У меня было бы время как-то подготовиться к этому, а так просто — я не будил ее, приготовил кофе и понес в постель. А она лежит... Я позвал ее... а она... уже успела остыть.

Его голос прерывается. Оказывается, консерваторы тоже страдают.

— Не надо говорить. Если тебе тяжело, то... я знаю, что ты чувствуешь.

— Может, потому и больно, что нас с детства учили: гаси в себе свои эмоции. А они иногда... гасят нашу жизнь. Они живут в нас и подтачивают изнутри. Кто как утоляет боль. А я начал выпивать. Знаешь, меня же именно за это уволили. Я допустил ошибку, потому что был выпивши. Меня наказали правильно, у врача нет права на подобные вещи. Но когда от меня один за другим отвернулись все мои друзья — не потому, что я оступился, а потому, что утратил общественное положение, — тогда я решил, что моя жизнь закончилась. И уже приготовил для себя ампулу. Я решил, что хватит с меня этого дерьма. И тут появилась ты. Помнишь? Да, ты помнишь, как я лежал тут, пьяный в дымину, а ты поливала меня водой из графина и отборной руганью. А потом предложила работу.

  109  
×
×